Я пришила свою тень к твоим следам
цыганской иглой и пунктиром крапивных стежков.
И если бы ты жил на винной стороне луны,
то всегда парил,
не наступая мне на горло.

Проснемся ли мы в морозных соцветиях сон-травы
что растет на синей черепичной крыше
Дома фиалковых комнат?

Когда станет худо - гляди через лупу на ночь,
там всегда буду я, твоя самая тусклая часть
самых неярких созвездий

У меня под кожей брейгелевские белесые пейзажи:
твой силуэт, написанный сажей, снежные ветви тяжелее всяких свинцовых белил.
Мой печальный бог,
не корми маленького зубастого монстра
жгучими пилюлями своей жестокой честности.
Не ищи аленького цветочка рождественской ночью
среди лесных огней и замерзше-умерших оленей.
Обратить чудище в принцессу тщетно.
Ложка крови в стакане вечернего молока,
я всего лишь глупый кроха-вампир.

Если собрать в чашку черного крепкого чая
горького, терпкого как переспевшая хурма,

все отчаянья, всех пропавших и несбывшихся,
чтобы выпить разом, давясь и кашляя

как лакричным лекарством и дешевым спиртным.

И после дышать на балконе пенным туманом,

что каждый вечер остается на холодных губах

большого Города - после бокала

светлого пива печальных людей.

И жечь бенгальские огни, и больше никогда не плакать.

Я видела девушку, её щеки пахли глинтвейном и алой помадой.

И в её волосах вечно путались мужчины.

И помада была ей не к лицу, но она так ждала своих алых парусов,

что приходилось рисовать их самой.

А дома (где она, если честно, бывала не часто)

на книжной полке за фарфоровым семейством слонов

её ждали грустные песенки Вертинского,

сны о возлюбленном в серой фетровой шляпе,

которого она каждый вечер приглашала на кофе

(он ведь никогда не соглашался).

В горшочке нынче не мате, а запах осенних костров.

В чайной ко мне подсел человек и попросил закурить.

Мне нечего было ему предложить, но он не уходил.

Он пил сапфировый джин, а руки у него были такими белыми,
что хотелось на них рисовать.

Он рассказал мне о красных туфельках в прихожей,

о загорелой шее и затылке, что пахнет утром и морем,

о промокшей трехмастной кошке с бежевым сердечком на боку.

О том, как он своими колючими ежевичными глазами

каждый вечер сладко плачет над горячим пирогом.

Расскажи мне о городе, где даже в снегопад цветут деревья всех оттенков пастели, и никто не остается без сказки на ночь. Где солнечных зайчиков девушки носят в уголках губ вместо блесток. На лаковые туфли там часто садятся голубые стрекозы, и автомобилей там нет - только белые слоны и северные олени, которых, бывает, кормишь с руки кубиками малинового сахара. 

А я по-прежнему жду от тебя бумажных писем
и срочных телеграмм на алых кленовых листочках.

И каждый вечер до красных коленок молю Бога Неслучайных случайностей
о короткой встрече демона
с бутылочно-зелёным взглядом, что 5 тысяч лет назад
похитил мою душу.

И всё так же смотрю глазуревые-лазоревые сны о золотых нарциссах
и о выпитых чашках горячего шоколада с миндалем в компании Белого медведя.

Было бы здорово съездить на выходные в город с синими розами, где всегда идет дождь.

Ноги там вечно промокшие, а люди простужены - шмыгают носом и сутулятся, и вместо библиотек там аптеки.

Зато в каждом доме есть колючие пледы и теплые камины, 

и всюду на разноцветных канатиках 

сушатся сотни шерстяных носков, узорчатых платков и заплаканных писем. 

И в кафешках кормят замечательно: 

медовый кисель с травяными пастилками от кашля,

сахарные градусники в малиновом сиропе,

желе из фиалок и крыжовника с кусочками белых облаков.

Только билеты в этот город почему-то не продаются.

Верно я никогда не вернусь домой,
так и буду стоять под твоими окнами, в которых никогда не загорается свет.

А ведь совсем недавно казалось,
что счастье - это Марк Шагал, медовый парфюм и двести тысяч чашек карамелевого чая.
Но если я думаю о тебе, у меня из сердца вырастает орхидея - а это так больно.