Если собрать в чашку черного крепкого чая
горького, терпкого как переспевшая хурма,

все отчаянья, всех пропавших и несбывшихся,
чтобы выпить разом, давясь и кашляя

как лакричным лекарством и дешевым спиртным.

И после дышать на балконе пенным туманом,

что каждый вечер остается на холодных губах

большого Города - после бокала

светлого пива печальных людей.

И жечь бенгальские огни, и больше никогда не плакать.

Я видела девушку, её щеки пахли глинтвейном и алой помадой.

И в её волосах вечно путались мужчины.

И помада была ей не к лицу, но она так ждала своих алых парусов,

что приходилось рисовать их самой.

А дома (где она, если честно, бывала не часто)

на книжной полке за фарфоровым семейством слонов

её ждали грустные песенки Вертинского,

сны о возлюбленном в серой фетровой шляпе,

которого она каждый вечер приглашала на кофе

(он ведь никогда не соглашался).

В горшочке нынче не мате, а запах осенних костров.

В чайной ко мне подсел человек и попросил закурить.

Мне нечего было ему предложить, но он не уходил.

Он пил сапфировый джин, а руки у него были такими белыми,
что хотелось на них рисовать.

Он рассказал мне о красных туфельках в прихожей,

о загорелой шее и затылке, что пахнет утром и морем,

о промокшей трехмастной кошке с бежевым сердечком на боку.

О том, как он своими колючими ежевичными глазами

каждый вечер сладко плачет над горячим пирогом.

Расскажи мне о городе, где даже в снегопад цветут деревья всех оттенков пастели, и никто не остается без сказки на ночь. Где солнечных зайчиков девушки носят в уголках губ вместо блесток. На лаковые туфли там часто садятся голубые стрекозы, и автомобилей там нет - только белые слоны и северные олени, которых, бывает, кормишь с руки кубиками малинового сахара. 

А я по-прежнему жду от тебя бумажных писем
и срочных телеграмм на алых кленовых листочках.

И каждый вечер до красных коленок молю Бога Неслучайных случайностей
о короткой встрече демона
с бутылочно-зелёным взглядом, что 5 тысяч лет назад
похитил мою душу.

И всё так же смотрю глазуревые-лазоревые сны о золотых нарциссах
и о выпитых чашках горячего шоколада с миндалем в компании Белого медведя.

Было бы здорово съездить на выходные в город с синими розами, где всегда идет дождь.

Ноги там вечно промокшие, а люди простужены - шмыгают носом и сутулятся, и вместо библиотек там аптеки.

Зато в каждом доме есть колючие пледы и теплые камины, 

и всюду на разноцветных канатиках 

сушатся сотни шерстяных носков, узорчатых платков и заплаканных писем. 

И в кафешках кормят замечательно: 

медовый кисель с травяными пастилками от кашля,

сахарные градусники в малиновом сиропе,

желе из фиалок и крыжовника с кусочками белых облаков.

Только билеты в этот город почему-то не продаются.

Верно я никогда не вернусь домой,
так и буду стоять под твоими окнами, в которых никогда не загорается свет.

А ведь совсем недавно казалось,
что счастье - это Марк Шагал, медовый парфюм и двести тысяч чашек карамелевого чая.
Но если я думаю о тебе, у меня из сердца вырастает орхидея - а это так больно.

Эта нежная дымчатая грусть - двенадцать серебристых ласточек в белом небе.
Прошел выпускной вечер в ментоловом платье,
а пузырьки шампанского и юности до сих пор роятся в голове.

Пальцы нынче пахнут грозами, а губы – земляникой.
И теперь только пленэры на заре - акварельный воздух в легких,
качели да цветочная пыльца на завтрак,
а ужинать – несомненно, звёздами.

Мой человек с голубыми рисунками деревьев вместо вен,
я буду ждать тебя каждое лето,
пока не окаменею,
и голубиные крылья не развеют меня сизым порохом, по улицам этого Города.